olifirenco

Он положил нитку на тетрадь и задушил ее меж двух страниц. Он достал из кармана ножик и начал точить им карандаш. Он отодвинул канцелярию в сторону, и смотрел, как восходит солнце. 

Весеннее утро проливалось из чаши, выплескивая себя на каждый листок и камень. Скоро свет дошел и до выбеленных балюстрад, которые пропускали его через ситечко своих впадин и проемов, рассекая и превращая его в причудливые узоры.

Где-то вдалеке в океан заходил человек, которого Он называл Танго. Когда Танго попал на остров, он не помнил ничего кроме этого аргентинского танца. Они приняли его, обучив ремеслу и искусству. Танго учился быстро, всецело отдаваясь под руководство. Когда ему предложили возглавить местную гончарную, Танго отказался, ссылаясь на то, что ему и так хорошо живется, и лишняя ответственность ему не нужна. Изо дня в день он корпел над инструментами, игрушками для детей, тарелками и чашками. Танго никогда не просил взамен денег, поэтому местные подкармливали его. Все это было еще до болезни. 

Танго и сейчас просыпался до восхода и шел делать игрушки и чашки, но теперь он складывал их у себя на полке, потому что ни детей, ни их родителей на острове не осталось. Никому не нужны были Танговские трости и костыли, его лошадки и кувшины, скалки и фигурки, которые он делал с таким удовольствием и благоговением, что казалось в них заключается вся обширность его самоотдачи и бескорыстия. 

Он просыпался от пронзительного звука открывающейся каждое утро двери, наблюдал за тем, как широкоплечий Танго идет в свою мастерскую, садился писать в дневник и закрывал тетрадь тогда, когда Танго заходил в воду. После, Он шел завтракать фруктами с сада и мясом, которые Он приготавливал заранее. Так шел день за днем, растворяясь в тонкой идиллии сохраненного ими тихого мирка, о котором они никогда не говорили.

Но бывали дни, когда двое братьев по несчастию собирались на отделанных шелком стульях и разговаривали о своих наблюдениях о жизни, сделанных за долгие годы и записанные ими в тетрадях. Один из таких диалогов на закате Солнца здесь пересказан слово в слово.

— Будешь чай? — спросил Он.
— Буду. Только сделай его покрепче. — отозвался Танго.

Он принес чай и поставил деревянные чашки на стол вместе с кувшином.

— Я много думал, сидя у моря, — начал Танго, — думал о солнце, о море. И каждый раз я натыкался на мысль: почему так? Почему именно мы с тобой остались на этом острове тихо умирать, пока волны становятся все больше и сильнее? Скажи, разве ты сам этого не замечаешь? Разве ты не видишь в тихо темнеющем небе и черепах в лесу связь? Может медленно приближается наш конец?

Лицо Танго исказилось и выражало не то печаль, не то злость перед набегающей неизбежностью. Тем временем, лучи медленно втекали обратно в чашу громадного диска на горизонте.

Он взял со стола чашку, сделал глоток почти черного чая, и ответил:

— Единственное, что я понял за время, прошедшее с появления болезни, — это что мы с тобой точно не сможем ни на что повлиять. Люди и раньше выходили из моря, но в последние годы это стало происходить все реже и реже, и уже тогда язычники начали твердить о конце света. Но когда с моря вышла та девочка, которая принесла болезнь, все поменялось.

Я помню заброшенные улицы и докторов в платках, помню как волны стали выше и начали уносить жизни детей, имеющих неосторожность купаться без надзора, я помню как все смотрели на меня с ненавистью, из-за того, что только у меня не появлялись волдыри. Тебя эта лихорадка в малой степени задела, потому что никто и не думал выходить из домов, тем более идти к твоей мастерской. Меня до сих пор поражает, как тебе удалось избежать заражения. Все происходило слишком быстро, и честно, больше походило на театр, в котором все актеры представляли отдельную социальную проблему — всё по канонам Чехова. Были даже те, кто пытался заработать на общем безумии, продавая “чудо-лекарства!” Вспоминая все это, становится тошно.

Ты знаешь, что я писал городскую газету, и видел все эти ужасы своими глазами. Более того, именно я следил за жизнью той девочки. Как и все мы, она не помнила своего имени, когда попала на остров. Как и всем нам, имя ей присвоил Город. Он стал называть ее Евой. А с ним и все мы.

Ева почти ничем не отличалась от своих сверстниц, кроме того факта, что никто из ранее прибывших не был настолько молодым. Все в ее школьной группе родились на острове, а у некоторых даже родители не пришли с моря. Еву любили, и она быстро нашла язык с учителями и учениками. Друзья называли ее светлой, доброй девочкой, а учителя ценили ее внимательность. У Евы были широкие глаза голубого цвета, светлые кудрявые волосы и острый подбородок. Она всегда улыбалась, выставляя на свет теплого солнца острова свои маленькие белые зубки. Ей быстро нашли семью, и она переехала в небольшой пентхаус в двух линиях от моря, к семье отца-судьи и матери-биолога, став их дочерью. Остров открывал свои распростертые объятия для чудесной девочки, и, как через призму, преломлял в ней свет, даря улыбку всем свидетелям чуда.

Он наблюдал за шершавой текстурой стола, за песчаным берегом, теряющим свой цвет, и за полукругом, уходящим за горизонт. Он еле заметно дышал, и Танго внимательно слушал своего собеседника, не отрывая от Него глаз. Рассказчик продолжал:

— Когда на Еве начали появляться первые волдыри, врачи не пробили тревогу. Волдыри были обычным делом — у кого аллергия, у кого обувь натирала. Но когда через несколько дней волдыри передались контролирующему врачу, потом почти всему персоналу, врачам пришлось поместить Еву под тщательный надзор. Позвали передовых специалистов из областей дерматологии, физиологии, и педиатрии, но все они в один голос твердили, что диагноз поставить не могут, ибо никогда прежде с таким не сталкивались. Первый раз обратились ко мне, когда произошло страшное — волдыри на теле Евы начали лопаться, а бедная девочка день и ночь корчилась от боли. Я прибыл на место в тот же день, и записал всю историю с момента ее появления на острове, до настоящего дня. На лицах врачей уже тогда был страх, а когда предупредительная статья вышла в газете, в окнах города всю ночь горел свет.

Ева умерла через 40 дней после того, как попала на остров. Это случилось ночью, когда она вдруг замолчала, а наблюдающий врач, спавший в другой комнате вдруг проснулся от неожиданной тишины. Ее похоронили на главном кладбище, и маленькая светлая могилка жутко контрастировала с рослыми, уже потемневшими могилами стариков. Еве было около 13 лет.

Ты и сам знаешь, что происходило потом. Ужас от скорой смерти врачей, как дети из одной группы с Евой стали покрываться сыпью и волдырями и их матери проклинали небо и море, как люди стали запираться в домах. Как началась голодовка, и по улицам шатались больные. Все это страшно вспоминать. Да и к тому-же, ты сам видел это воочию.

Так вот, отвечая на твой вопрос…

После случая с Евой я уже ни в чем не уверен. Я не склонен верить, что она была нашей карой, но других объяснений у меня попросту нет. Мне больно говорить об этом, но я много думал о том, чтобы уйти в море насовсем. Мы редко говорим, и я чувствую, что остался на этом острове совсем один.

Он отодвинул чашку и уставился на Танго. Ему хотелось услышать ответ на те вопросы, которые Он не задавал напрямую. Он тоже хотел знать, почему все это произошло, и что делать дальше.

Танго долго молчал. То он смотрел на берег, то на чай, то украдкой глядел на Него. Но главное, его лицо сделалось вдруг бледным и мрачным. Оно выглядело далеко от здорового, и Он заметил это только сейчас. Солнце уже пропало, волны стали бить о берег все сильнее и сильнее, птицы завели свой ночной реквием. Танго вдруг отшатнулся, встал и задом отошел к ограждению белых от ночного света балюстрад. Его губы дрожали.

— Я… я-я… П-пойми, пойми меня, прошу… Я… — Танго чуть не плакал от слов, которые почти произнес. Стало страшно и дико. Вороны на деревьях казались удушающе громкими, воздух сделался почти твердым, начали падать капли дождя. В глазах у Него все прыгало и проносилось, казалось, что мир вот-вот перевернется с ног на голову. Позади Танго прыгали самые разные демонические формы, тени перелетали с одного плеча на другое и пугали своим оскалом. Он двоился и соединялся, летал над Городом и проваливался сквозь землю, Он видел себя, всех когда-либо живших на острове. Ему хотелось закричать, но во рту вдруг стало вязко, а в глазах потемнело. Вдруг, из самых глубин сердца вылетела вспышка и устремилась вдаль. Через секунду ее уже не было видно, но небо покрылось белым светом, которое в мгновение стало похоже на огромный шар, приближающийся, нет, летящий прямо в Него. Когда шар был уже совсем близко, Он закрыл глаза и обхватил голову руками… Но тут все остановилось. Он посмотрел на Танго. Аргентинец ухватился руками за белую оградку балкона, упал на колени и сразу попытался спрятать за ладонями залитые слезами глаза.

— Я болен. — прошептал Танго. Его губы устремились вниз, точно драматичная маска, его взгляд был безумным и злым. Злым на жизнь, на ночь, на волны, на Него. — Я болен, — повторил Танго. — Я болен!